Глава 1 Пироги к приезду

Скалка у Агафьи Ладиной была не просто скалка. У других хозяек такая вещь лежала где-нибудь в ящике, между половником и ситом, а у Агафьи жила на отдельном гвоздике у печи, как раз на высоте руки: березовая, гладкая, потемневшая от времени и муки. В хозяйстве каждая вещь должна знать свое место, и скалка знала не только место, но и цену.

С самого утра Агафья ходила по кухне так быстро, что Марфа-Полночница только глазами за ней водила. На столе стояла миска с тестом, укрытая полотенцем, рядом лежали капуста, яблоки и три банки варенья: малиновое, смородиновое и крыжовенное, которое Агафья берегла «не для кого попало». Сегодня было как раз для кого: сын с внуками собирались приехать.

Не то чтобы Агафья ждала. Ждать — это сидеть у окна и себя жалеть, а она себя не жалела. Она просто с вечера перемыла полы, утром натопила печь, перестелила постели, проверила баню, сварила яйца, поставила тесто и теперь пекла пироги. Так, на всякий случай.

— Нечего детей встречать кое-как, — сказала она тесту. — Городские они городские, а есть все равно захотят.

Марфа-Полночница запрыгнула на лавку и потянулась к чистому полотенцу.

— Даже не думай, — сказала Агафья, не глядя. — Это внукам.

Кошка посмотрела так, будто внуки были временным недоразумением, а полотенце — древней кошачьей собственностью. Потом спрыгнула к печи, но не легла. Остановилась возле печного угла и уставилась в пустое место между ухватом и старым самоваром.

— Что там? Мышь?

Марфа не шелохнулась. Агафья подошла ближе: в углу ничего не было. Печь теплая, ухват на месте, самовар, большой, меднобокий, стоял на табуретке и отражал кухню криво, важно, по-самоварному. На миг по его боку скользнул голубоватый отблеск, словно в медь кто-то плеснул холодного неба.

Агафья моргнула. Отблеск пропал.

— Старость у тебя, Марфа. И у меня, выходит, тоже. Видим всякое.

Кошка медленно повернула голову.

— Не умничай. Кошка ты, а не участковый.

Агафья вернулась к столу. Тесто легло гладко, как надо. Она положила начинку и защипнула край пирога: один — с капустой, второй — с яблоками, третий — с малиной, потому что младший внук Митька раньше любил малиновое. Правда, раньше ему было семь, а теперь двенадцать, голос в телефоне ломался, и вместо «бабуль» он иногда говорил «ба», будто экономил буквы.

— Ба, — передразнила она тихо. — Скажут тоже.

Телефон зазвонил, когда она потянулась к противню. Звонок был резкий, городской, и Агафья вытерла руки о передник с таким видом, будто телефон лично испортил ей край пирога.

— Да иду я, иду, — сказала она трубке. — Не надорвись.

Голос у Павла был усталый, чуть виноватый. Агафья сразу это услышала и сразу приготовилась не показывать.

— Мам, мы выехали позже. У Алены дела, Митька кроссовки не нашел, на трассе ремонт. И погода портится. Может, мы не сегодня к вечеру, а завтра с утра.

Агафья посмотрела на противень.

— Завтра так завтра.

— Ты не обижайся.

— Делать мне больше нечего — на дорогу обижаться. Приезжайте точно, а не приблизительно.

— Митька спрашивал, будут ли пироги с малиной.

Агафья отвернулась к окну.

— Будут. Если не передумает по дороге.

— Мам, ты только не хлопочи сильно.

— Поздно сказал. Хлопоты уже выполнены. Едьте осторожно. Лучше завтра живыми, чем сегодня красивыми.

Она положила трубку аккуратно. Даже подозрительно аккуратно. Марфа мяукнула с лавки, и Агафья сразу повернулась к ней.

— Что? Ничего я не расстроилась.

Кошка села у печи и моргнула.

— Вот именно.

Агафья вернулась к столу, но пирог защипнула криво. Разлепила край и защипнула заново. В доме пахло тестом, печью, яблоками и чем-то еще — тонким, сырым, будто траву примяли после дождя.

— Сквозняк, — решила она.

Сквозняка не было. Агафья поставила противень в печь и пошла в горницу. Комнату для внуков она приготовила еще утром, но после звонка проверила еще раз. На подоконнике лежала деревянная машинка без колеса. Митька забыл ее три года назад и давно вырос из таких игрушек, но Агафья всякий раз собиралась убрать машинку в сундук — и всякий раз оставляла. Просто место у нее было хорошее.

На стекле старой семейной фотографии пробежала тонкая синяя жилка света, будто кто-то за окном провел спичкой. Агафья подошла к окну. За стеклом были двор, куры, сарай, поленница и калитка. Дальше тянулись огороды, дорога, поле, а за ним начиналась околица. Там лежал Чертов Пятачок.

Место это Агафья не любила. Бояться голого клочка земли смешно, но Пятачок был нехороший: ничего там не росло — ни трава, ни репей. Круглая лысая земля, будто ее кто-то вытер. А Архип Чудин лет двадцать назад пустил слух, будто там тарелка садилась.

Архипу бы только языком молоть. Что тарелка, что самовар, что дирижабль — лишь бы слушали. Агафья поймала себя на том, что думает об Архипе, и раздраженно дернула занавеску.

— Совсем делать нечего.

Со двора раздался звон. Потом еще один. Следом — победное кукареканье.

— Ах ты ж вредитель пернатый!

Агафья поспешила во двор. Генерал Громыхало воевал с оцинкованным ведром. В его боку отражался сам Генерал: красный гребень, белая грудь, глаза, полные военного безумия. Петух решил, что во дворе появился соперник — наглый, молчаливый и блестящий, а потому ударил клювом и отскочил.

Дзынь.

Куры с визгом шарахнулись к забору.

— Громыхало! Генерал ты мой жестяной, отойди от ведра. Оно тебе не враг, оно тебе инвентарь!

Петух покосился на хозяйку одним глазом, будто взвешивал ее полномочия. Ведро вдруг тихонько звякнуло само по себе. Звук не оборвался, а протянулся по двору тонкой дрожащей ниткой, ушел к сараю, потом дальше, за огород, будто кто-то там, на околице, подхватил его и потянул.

Генерал вытянул шею и уставился в сторону поля. Куры притихли.

— Чего уставился? Там тебе не курятник.

Петух кукарекнул не как обычно — нахально, на весь двор, а коротко и хрипло, будто хотел предупредить, да слов не нашел. Агафья посмотрела туда же. За огородами лежала обычная заворотинская даль: без тарелок, без пришельцев и прочей Архиповой ерунды.

— Весна на голову действует. И на петушиную особенно.

Она поставила ведро к сараю и пригрозила Генералу пальцем.

— Еще раз инвентарь тронешь — пойдешь не в генералы, а в суповую историю.

В кухне пироги уже пахли — горячо, сладко, сытно. Такой запах не терпел пустого дома: он требовал голосов, шагов и детского смеха. Агафья только собралась проверить печь, как в калитку постучали.

Не спросили. Не позвали. Именно постучали — деликатно, но настойчиво. Так стучала только Прасковья Шептунова: будто давала человеку последнюю возможность сделать вид, что его нет дома, и тут же лишала этой возможности.

— Открыто! Если с добром.

Через минуту в сени вошла Прасковья. Маленькая, круглая, быстрая. В Заворотино говорили: если новость родилась на одном конце деревни, на другом она появится уже с Прасковьиным комментарием.

— Агафья, ты дома?

— Нет, — сказала Агафья, вытаскивая противень. — Я на собрании в Кремле.

— Шутишь, значит, живая. Это хорошо.

— Кому как. Чего пришла?

Прасковья поставила на лавку пустую банку.

— Баночку вернула. Ты мне в прошлом году крыжовенного давала.

— Пустую?

— Полную вернуть — это уже торговля.

— Садись.

Прасковья села так, чтобы видеть Агафью, окно, дверь и кусок двора.

— Павел-то едет?

— Завтра, может.

Прасковья протянула сочувственное «а-а», и Агафье сразу захотелось дать ей пирог похуже.

— Не акай. Дорога плохая.

— Я и говорю. Но я не про дорогу.

— Конечно. Ты никогда не про то, с чего начала.

Прасковья подалась вперед.

— У Чертового Пятачка опять видели.

Агафья поставила пироги на стол.

— Кого?

— Не кого, а что. Свет. Синий такой, тонкий. Филимон Балагуров говорит, это они место проверяют.

— Кто — они?

— Ну не районная же администрация. Хотя от тех тоже всего ждать можно.

— Пришельцы, что ли?

— Ты тише. Вдруг услышат?

— Если у пришельцев слух такой, что они из космоса тебя на моей кухне слышат, им надо не людей похищать, а в филармонии работать.

Прасковья не обиделась.

— Смейся. А Архип-то Чудин давно говорил: Чертов Пятачок не просто так лысый. Там, говорит, тарелка садилась. И не простая, а с намерениями.

— У Архипа в голове тарелка садилась. И не одна.

Прасковья прищурилась.

— А ты, гляжу, осведомлена, что у Архипа в голове.

— Я осведомлена, потому что у него сарай через два двора грохочет. Хочешь не знать про Архипа — оглохни.

— Интересный мужчина.

— Интересный — это когда пользы нет, но смотреть любопытно.

— А тебе любопытно?

Агафья резко повернулась к печи.

— Мне любопытно, не подгорел ли пирог. Остальное к делу не относится.

Прасковья улыбнулась, но спорить не стала. Это было подозрительно.

— Так вот. Филимон говорит, раз свет появился, значит, вернутся.

— Кто?

— Ну пришельцы! Архип раньше рассказывал: прилетали они, смотрели на нас, да образец не взяли. А теперь вернутся за образцом человека.

Агафья медленно положила полотенце на стол.

— За каким еще образцом?

— Вот и мы у магазина спорили. Если образцового брать, вроде старосту надо. Но у старосты забор третий год падает. Если самого здорового — Прохора. Но Прохор как рот откроет, вся планета откажется. Если самого умного — тут вопрос тонкий.

— Себя предложила?

— Я? Мне хозяйство бросать нельзя. У меня коза нервная.

— Значит, пришельцы без тебя пропадут.

— А Зинаида-фельдшер говорит, если они продвинутые, надо у них таблетки от суставов попросить.

Агафья села напротив. Не потому что заинтересовалась. Просто ноги устали.

— Прасковья, ты сама себя слышишь? У нас мост размыло, у Матвея сдачи вечно нет, а ты мне космос принесла.

— Я не сплетничаю, Агафья. Я население предупреждаю.

— Население у нас с утра предупреждено: куры кормлены, пироги в печи, лишние языки прикушены.

— Язык прикусишь — информацию потеряешь.

— Зато тишину приобретешь.

Прасковья хотела ответить, но вдруг замолчала. Марфа-Полночница сидела у печи и снова смотрела в пустой угол. Не просто смотрела — следила, медленно, не моргая.

— Кошка-то у тебя кого-то видит, — понизила голос Прасковья.

— Она мышей видит. А ты — пришельцев. Каждому свое.

На столе возле миски что-то едва заметно шевельнулось. Мука, рассыпанная после раскатки, лежала уже не как попало: тонкий белый след сам собой вытянулся в почти правильный кружок. Круг был маленький, с блюдце, но уж больно аккуратный.

Агафья смахнула его ладонью.

— Сырость.

Прасковья посмотрела на сухой стол.

— Сырость?

— Она самая. В доме, на улице и в головах.

Прасковья поднялась.

— Ладно, пойду. Мне еще к Зинаиде. Она хотела узнать, есть ли у пришельцев медицина по записи или живая очередь.

— Скажи ей, чтоб сначала наших людей вылечила от разговоров.

— От разговоров лекарств нет. Это не болезнь, это связь.

У двери Прасковья остановилась.

— А ты, Агафья, смотри.

— Куда?

— Вообще. Пришельцы, они одиноких первыми забирают.

В кухне стало тише. Пироги потрескивали на противне. Самовар темнел в углу. Марфа не двигалась.

Агафья подняла скалку со стола. Не грозно — просто взяла, будто убирала на место.

— Пусть попробуют. У меня скалка тяжелая.

Прасковья улыбнулась, но почему-то не засмеялась.

— Вот за это тебя и уважаю.

— Иди уже. Уважение сквозняк делает.

Прасковья ушла, оставив после себя запах улицы, мокрой травы и чужих разговоров. Агафья закрыла дверь на крючок и вернулась к столу. Пироги вышли хорошие: румяные, крепкие, домашние. Малиновый чуть подтек, но не сильно. Митька такой любил — чтобы начинка липла к пальцам.

Агафья поставила пироги под полотенце. Достала чашку, налила себе кипятку, но чай не заварила. Потом посмотрела на скалку в руке.

— Тоже мне, защитница вселенская.

И все-таки повесила скалку не в ящик, а на гвоздик у печи. Как раз на высоте руки.

Марфа-Полночница сидела у печного угла. Желтые глаза ее были неподвижны, усы чуть дрожали. Она смотрела туда, где ничего не было, и медленно, почти беззвучно шипела.

Агафья заставила себя не оглядываться.

— Нечего. Нет там никого.

За окном, далеко за огородами, Генерал Громыхало вдруг крикнул. Коротко. Сердито. Совсем не по времени.

Агафья подошла к окну. Двор был пуст. Куры копались у сарая. Небо темнело перед дождем. За полем, там, где дорога сворачивала к Чертовому Пятачку, лежала обычная серая даль. Ничего особенного.

Агафья плотнее задернула занавеску и сказала дому:

— Ничего. Наших не тронут.