Пролог. Печать на Заворотино

Коридор отдела межмировых согласований снова стоял не на месте. Мирон Перьев сверил часы и табличку: в девять ноль пять здесь должен был быть архив аномалий, а теперь висела дверь «Комиссия по предварительно окончательно временному постановлению открытых вопросов». Табличка мигнула: опоздавших в этом здании назначали виноватыми.

Дверь втянула его внутрь вместе с портфелем. За длинным столом сидели семеро; шестеро листали бумаги, седьмой листал воздух и находил новые документы. Во главе возвышался Варсонофий Пломбиров; чужие возражения проходили через него, как через мясорубку регламента.

— Перьев Мирон Евлампиевич? — спросил секретарь.

— Младший ревизор отдела наблюдения за аномальными населёнными пунктами.

— На время заседания — ответственное лицо по Заворотино. Не радуйтесь, это не повышение, это крайний.

— Приступим, — сказал Пломбиров. — Объект: Заворотино. Статус: аномальное, самовольное, эмоционально нестабильное, с романтическим уклоном.

Мирон открыл портфель. Протокол выскочил сам и лёг перед ним, на первой странице стояла его подпись карандашом.

— Деревня проявляет нестандартные свойства, но прямой угрозы мировому равновесию не выявлено.

Пломбиров поднял палец, и на столе звякнул колокольчик.

— «Не выявлено» означает «плохо искали». Читайте перечень.

Секретарь кашлянул и затянул тоном, каким вызывают бурю:

— Инцидент первый. Незарегистрированная скалка гражданки Ладиной закрыла межмировой проход без лицензии. Инцидент второй. Мини-трактор «Бурчик» признан условно одушевлённым и склонным к героическому транспорту. Инцидент третий. Стиральная машинка вмешалась в причинность, прошлое, бельё и один раз в личную жизнь комиссии.

— В личную жизнь комиссии она вмешалась случайно, — не удержался Мирон.

— Запишите: ревизор эмоционально вовлечён, — сказал Пломбиров.

— Я уточняю факты.

— Вовлечённость часто начинается с уточнения. Продолжайте.

— Инцидент четвёртый. Первоапрельская ложь Балагурова стала фактом без заявки. Инцидент пятый. Петух Генерал Громыхало вмешивается в охрану границ. Инцидент шестой. Кошка Марфа-Полночница видит то, на что у ведомства нет сметы.

Мирон сжал край протокола. Заворотино вставало перед ним лицами: Алёна у колодца, Агафья с взглядом, от которого любое постановление искало выход, Архип возле трактора. Ведомство называло их инцидентами, а в Заворотино это называли жизнью.

Пломбиров раскрыл папку «Меры сохранения общего спокойствия».

— Два решения. Первое: закрыть деревню от магии путём обнуления слуховой проводимости. Заворотино останется деревней, но перестанет помнить всё необычное.

— Это магическая глухота, — сказал Мирон.

— Это санитарная тишина. Второе решение: перенести населённый пункт целиком в Тридевятый уезд как уникальный объект. С домами, огородами, курятниками, Пятачком, населением и сопутствующим романтическим конфликтом.

— Людей нельзя переносить как имущество.

— Поэтому мы переносим не людей, а населённый пункт с населением. Разница существенна.

Мирон перевернул страницу и увидел приписку. Бумага попыталась сложиться, но он прижал её ладонью. Строки проступили яснее: «Просветительский маршрут “Живая деревня между мирами”. Поток посетителей — по билетной сетке. Коммерческий куратор...»

— Подождите. Здесь не про безопасность. Кому выгоден перенос?

В комнате стало тихо. Секретарь спрятал глаза в журнал, а у члена комиссии, листавшего воздух, начали рваться невидимые листы.

— Вы задаёте вопрос вне повестки, — сказал Пломбиров.

— Если деревню изымают под видом спасения, это и есть повестка.

— Неверно. Повестка — то, что утверждено печатью. Остальное — настроение.

Мирон встал. Стул хотел отъехать, но застрял в ковровом узоре.

— Я прошу отложить постановление. Заворотино нестабильно, но оно не объект. Там люди. Дома. Память. Куры, в конце концов.

— Куры? — переспросил Пломбиров.

— И куры тоже. В Заворотино даже куры имеют мнение.

— Тем хуже. Населённый пункт, где мнение имеет птица, нуждается в регулировании. Комиссия решение приняла.

Он достал приказ — серый лист с прожилками, похожими на засохшие корни. Внизу краснела печать, шевелившаяся, как горячая смола.

— Перьев назначается исполнителем постановления номер семь-дробь-тринадцать. Обеспечить выбор: закрытие магии или перенос в Тридевятый уезд.

— Я не могу это подписать.

— Вы и не подписываете. Вы получаете.

Печать сорвалась с приказа и шлёпнулась Мирону на удостоверение. Удостоверение пискнуло. Стоило ему взять приказ, печать зашипела, и запахло палёной бумагой и деревенским хлебом.

— Совесть обнаружена, — сообщил секретарь. — Средней плотности.

— Бывает, — сказал Пломбиров. — На исполнение не влияет.

Печать дымилась между пальцами Мирона. Он впервые не мог спрятаться за пункт, параграф и приложение. Заворотино перестало быть делом в папке. Оно оказалось местом, куда он не хотел приходить с бедой, потому что там его уже встречали по имени.

— Заседание окончено. Не сворачивайте к совести, там ремонт.

Мирон убрал приказ в портфель. Замки захлопнулись сами, но один открылся. На последней странице что-то скребнуло. Мирон вынул лист и увидел, как чернила выступают буква за буквой.

«Срок исполнения — до первого брачного колокола».