Глава 1 Вещь еще хорошая, только умерла давно

У заброшенного клуба Архип Чудин остановился не от усталости, а от уважения к хорошей вещи, которую кто-то без совести выставил под дождь. Возле крыльца, среди крапивы и битого кирпича, стояла старая стиральная машинка: круглая, пузатая, с облупленной эмалью и таким видом, словно ее не выбросили, а выгнали из дома за тяжелый характер. Клуб за ее спиной давно ослеп: окна заколочены, дверь на одной петле, афиша выцвела до слова «торжественно».

Архип снял кепку, почесал затылок и сказал:

— Ну что, красавица, кто тебя так довел?

Машинка промолчала. Зато клубная дверь хлопнула от ветра, и с крыши посыпалась труха. Архип принял это за ответ уклончивый, но не без надежды.

Он обошел находку кругом. Шнур был обрезан под самый корень, сливной шланг торчал виноватым хвостом, на боку темнела ржавая царапина в форме полумесяца. На крышке сохранилась наклейка, но от названия остались только буквы «...ятка». Ниже кто-то синей краской вывел: «Работает, но не всегда в эту сторону».

— В эту сторону, стало быть, не всегда, — отозвался Архип, потерев надпись рукавом. — А в какую тебе надо?

Он взялся за край машинки и дернул. Та не сдвинулась. Архип уперся сапогом в кирпич, поднатужился, машинка скрипнула и повернулась боком, открыв старый инвентарный номер.

— Тяжелая, — одобрил он. — Значит, настоящая. Сейчас техника пошла легкая, как обещание перед выборами: дунул — и нету. А ты, матушка, с характером.

У крыльца нашлась доска, за углом — две старые лыжи без носов. Лыжи были кривые, доска хрустела, но Архип кривизны не боялся: в деревне прямыми бывают лишь чужие советы. Он положил доску на лыжи, подкатил машинку и обвязал веревкой.

— Не каркай, — произнес Архип. — Сама бы ты в твои годы так сохранилась.

До его двора от клуба было недалеко, если идти пустым. Если тащить стиральную машинку на двух лыжах по заворотинским колдобинам, расстояние увеличивалось примерно как до районного центра. На первой же яме машинка съехала с доски, боднула Архипа в колено и ударилась боком о землю.

— Ах ты, интеллигентка клубная, — буркнул Архип, потирая колено. — Танцы видела, а уважения к рабочему человеку не набралась.

Он вновь водрузил ее на доску и пошел огородами, в обход магазина. Там могла сидеть Прасковья Шептунова, а если Прасковья увидит машинку, к вечеру деревня узнает три версии, и ни одна не будет безопасной.

Машинка ехала плохо, но с достоинством. На кочках подпрыгивала, на траве буксовала, на камнях пыталась повернуться обратно к клубу. Архип тащил ее и раскладывал в уме на пользу: бак — под сушилку, мотор — на точило, барабан — для валенок. Приделать ручку от мясорубки — будет мельница. Поставить краник и подогрев — можно варенье мешать. А если добавить ремень от Бурчика, получится механизм культурного отдыха, хотя что именно он будет делать, Архип пока не решил.

У поворота на Чертов Пятачок машинка дернулась. Веревка натянулась, лыжи скрипнули, и Архип едва не шагнул в сторону тропинки, которая уходила к лысому месту за деревней. Там после прежних историй без присмотра ничего хорошего не происходило: трава не росла, куры неслись хуже, слухи — лучше.

— Туда не пойдем, — строго заметил Архип. — У нас задачи хозяйственные, а не межмировые.

Машинка постояла тяжелой железякой и еще раз поехала как ни в чем не бывало. Архип хотел решить, что показалось, но слово «показалось» в Заворотино уже давно потеряло прежнюю силу.

Во дворе Бурчик стоял под навесом. Мини-трактор увидел машинку первым: фара у него коротко мигнула, хотя ключ лежал у Архипа в кармане. Затем трактор фыркнул выхлопной трубой.

— Не начинай, — предупредил Архип. — Это не соперница. Это сырье.

Бурчик фыркнул еще раз. Архип похлопал трактор по капоту и сказал, что помощников в хозяйстве много не бывает. Бурчик промолчал ревниво, по-металлически.

Архип поставил машинку посреди двора и обошел с хозяйским видом. Вокруг лежало все нужное: ведро без дна, три колеса разного размера, моток проволоки, банки с гвоздями и табличка «Осторожно, испытания». Табличку он когда-то повесил для порядка, а следом забыл снять, и она стала правдивой.

— Значит так, — пояснил Архип. — Я — Архип Чудин, инженер-конструктор по обстоятельствам. Ты — гражданка стирального происхождения. Задача простая: перестать лежать у клуба и начать приносить пользу.

Он постучал по баку. Внутри отозвалось глухо, но не пусто. В барабане лежали сухие листья, кусок афиши, пуговица и черный комок, похожий на мышиное гнездо. Архип ткнул комок отверткой. Комок оказался старой варежкой, свалявшейся так, что у нее не осталось ни большого пальца, ни веры в жизнь.

— Первая загрузка, — обрадовался он. — Старинная, проверочная.

В этот момент на заборе появилась Марфа-Полночница. Кошка принадлежала Агафье, но жила по собственному уставу: ходила куда хотела, смотрела на людей так, словно заранее прочитала их некролог, и никогда не мяукала без причины.

— Ага, разведка пришла, — отозвался Архип. — Тебя Агафья прислала или сама по вредности?

Марфа спрыгнула во двор, обнюхала машинку и у барабана выгнула спину. Позже зашипела так, что даже Бурчик под навесом негромко звякнул чем-то внутри.

— Чего шипишь? Ржавчина не кусается. Обычно.

Кошка заглянула в барабан, ударила хвостом по земле и глянула на Архипа. В этом взгляде было столько старой женской укоризны, что он тут же вспомнил Агафью, хотя та сейчас, вероятно, занималась делом, а не шпионила через кошку.

— Не надо мне тут ваших намеков. Вещь хорошая. Ее только довести надо.

Архип принес ящик с инструментами, вытащил табуретку и сел перед машинкой. За задней панелью обнаружились ремень, заржавевший шкив, остатки проводки и паутина, натянутая с такой аккуратностью, словно паук имел техническое образование.

— Жить будешь, — произнес Архип, покрутив вал мотора. — Может, не стирать, так точить. А точило нам надо. У Агафьи ножи в очередной раз тупые, небось. Она ими и хлеб режет, и кур пугает, и меня взглядом заодно.

Он сказал это вслух и сам замолчал. С Агафьей после истории с лесным «дворцом» стало словно лучше, но яснее не стало. Она уже не гнала его со двора мгновенно, если он приходил с инструментом, а иногда ставила чай и называла это «раз уж пришел, не стой как столб».

Архип хотел сделать что-нибудь такое, чтобы Агафья поняла без Прасковьи. Не цветы же нести. Цветы засохнут, а хорошая вещь останется. Если машинка будет и ножи точить, и белье крутить, и валенки сушить, Агафья посмотрит и скажет: «Ну, Чудин, руки у тебя не совсем для беды».

Работа пошла быстрее, когда солнце перевалило за крышу сарая. Архип снял старую проводку, заменил кусок ремня, прикрутил временную ручку от мясорубки и примерил к баку деревянную крышку от бочки. После этого притащил точильный круг от старого наждака. На бок даже приладил маленькую полочку для кружки, потому что серьезная техника должна уважать чай.

Марфа тем временем залезла на крышку. Она провела лапой по облупленной надписи и неожиданно ударила по металлу.

— А ну слезь, ревизор хвостатый. Это тебе не печка.

Кошка не слезла. Она ударила еще раз, и изнутри машинки донесся тихий, едва ли не человеческий вздох. Архип застыл. Ветер стих, с навеса перестало капать, воробьи на заборе замолчали, и даже двор словно задержал дыхание.

— Это ты? — спросил он Марфу.

Кошка перевела взгляд на него с таким презрением, что вопрос снялся сам собой.

— Значит, не ты.

Он подошел ближе. В барабане лежали листья и свалявшаяся варежка. Архип протянул руку, но Марфа шипнула и ударила лапой по рукаву. Когти не выпустила, но намек был понятный.

— Да понял я. Не лезть голыми руками в неизвестное культурное наследие.

Архип принес кочергу и осторожно подцепил варежку. Та плюхнулась на землю. В тот же миг из барабана пахнуло мокрым бельем, морозом и чем-то сладким, словно кто-то давно забыл в кармане конфету. Запах был знакомый: так пахла школьная сушилка, где Архип мальчишкой прятался от дежурной после того, как они с Филимоном намазали мелом дверную ручку.

— Э-э, — буркнул Архип. — Ты мне детство не включай. Я за ним не просил.

Барабан внутри качнулся. Не от ветра, не от толчка, а сам, словно кто-то изнутри слегка тронул его пальцем. Бурчик под навесом сам включил фару, и луч упал на синюю надпись: «Работает, но не всегда в эту сторону».

Нормальный человек сейчас накрыл бы находку брезентом и позвал бы Агафью с Прасковьей. Но Архип считал себя не нормальным, а полезным. Полезный человек не бросает вещь, если она вздыхает; он сперва выясняет, где у нее кнопка.

— Значит так, гражданка, — произнес он тише. — Если ты попросту старая техника, я тебя починю. Если еще раз заворотинское чудо, я тебя тем более починю. Только без самодеятельности.

Внутри что-то еле слышно булькнуло. Машинка была сухая, он сам видел, но звук был водяной и густой.

— Вот только булькать не надо. Бульканье у нас редко к добру.

Он открутил переднюю панель. За ней обнаружилась шкала режимов: «Стирка обычная», «Полоскание», «Отжим». Ниже, под слоем пыли, проступала едва заметная строка, которой на заводских машинках быть не могло: «Назад не возвращать без необходимости».

— Какая еще необходимость? Ты у нас что, бухгалтерия?

Марфа коротко мяукнула. Это было первое ее мяуканье за весь день, и от него Архипу стало неуютно. Он решил действовать по-научному: не трогать самую подозрительную кнопку, пока поблизости нет рубильника, ведра с песком, топорика и чая.

Архип подключил мотор к временной проводке. Нажал первую кнопку — ничего. Нажал вторую — где-то щелкнуло, из-под панели вылетела искра и погасла.

— Это мы сейчас не ругаемся, — буркнул он, выключая рубильник. — Это мы знакомимся.

Он перемотал провод изолентой и повторно включил питание. Мотор кашлянул: сделал «хрр», «кх» и замолчал. Архип оживился. Мертвое так не кашляет. Мертвое лежит и молчит.

— Ну, давай, родная. Еще разок.

Он нажал кнопку и подтолкнул шкив отверткой. Мотор вздрогнул, завыл низко, неровно, но живо. Барабан дернулся. Марфа отскочила к забору. Бурчик фыркнул так громко, что из трубы вылетела черная хлопушка сажи.

— Пошла! — обрадовался Архип. — Я же говорил, жить будет!

Барабан сделал четверть оборота и остановился. Архип выключил питание, смазал ось, подтянул ремень и постучал по боку ладонью.

— Не ленись. Ты теперь не у клуба валяешься. У тебя карьера начинается.

Он вновь включил рубильник. Мотор завыл увереннее. Барабан провернулся раз, второй, третий. Изнутри поднялся серый ком пыли, закружился и рассыпался на мелкие блестки, похожие на мыльные пузыри. Блестки поднялись над машинкой, покружились и лопнули без звука.

Во дворе запахло не пылью, а свежевыстиранной простыней. Такой, какую сушили летом на веревке между яблонями. Архип даже увидел на миг яблоневую ветку, белую ткань и женскую руку, снимающую прищепку. Видение было короткое, но сердце почему-то стукнуло сильнее.

— Вот это теперь интересно, — заметил он, хотя голос вышел неуверенный.

Марфа вполголоса зарычала. Бурчик дал короткий гудок, хотя гудка у него отродясь не было. Барабан крутился дальше, а варежка, лежавшая на земле, в тот миг дернулась, перекатилась и сама вползла обратно в машинку.

— Эй, — заметил Архип. — Мы так не договаривались.

Машинка заурчала мягче. Барабан сделал еще несколько оборотов, затем щелкнул и остановился. Мотор стих. Во дворе стало неестественно тихо.

Архип осторожно заглянул внутрь. Варежка лежала на дне барабана, лишь теперь она была не черная и не свалявшаяся. Она стала синей, практически новой, с белой полоской на манжете. Большой палец вернулся на место, на ладони виднелась аккуратная штопка, такая мелкая, как делали когда-то не для красоты, а чтобы вещь еще пожила.

— Ну ничего себе.

Марфа подошла, понюхала варежку и ударила лапой по Архипову сапогу. Он опустил глаза и понял, что держит варежку так, словно знает ее. В голове шевельнулось: зима, санки, он маленький, мать ругается, что в очередной раз потерял вторую. Варежка синяя, с белой полоской. Он прячет ее за пазуху, потому что порвал на гвозде, когда лазил через школьный забор.

До этой минуты Архип не вспоминал об этом лет шестьдесят.

Он сел на табуретку. Чайник рядом был холодный, кружка пустая. Бурчик под навесом молчал. Марфа села напротив, хвостом прикрыв лапы, и больше не шипела. Теперь она словно ждала, поймет ли человек, что приволок во двор.

— Стало быть, не просто стираешь, — пробормотал Архип. — Ты, красавица, что-то обратно достаешь.

Машинка негромко щелкнула. На панели, где раньше виднелись только заводские режимы, проступила новая надпись, неровная, словно ее выводили изнутри мокрым пальцем: «Предварительная память».

Архип прочитал и долго не двигался. Следом аккуратно положил варежку на табуретку, выключил рубильник, выдернул вилку из розетки и накрыл панель старым мешком. В груди у него смешались радость мастера, тревога разумного человека и то беспокойство, которое появлялось всякий раз, когда Заворотино начинало жить не по расписанию.

Он глянул на машинку и сказал уже без шутки:

— Вот ты какая. Вещь еще хорошая, только умерла давно.

Изнутри барабана донесся легкий вздох. Не жалобный и не страшный, скорее усталый, словно старая техника наконец дождалась, что ее кто-то назовет по-человечески. Позже барабан, без тока, без ремня и без всякой видимой причины, сам сделал пол-оборота и остановился так, что открытая крышка посмотрела прямо на Архипа.