Глава 1 Возвращение в Касуми

Поезд опоздал на двадцать семь минут, и Май успела трижды пожалеть, что не выбрала утренний рейс.

Когда двери наконец разъехались, на платформу хлынул влажный воздух Касуми — солёный, тёплый, с запахом кофе из вокзального киоска и цветущей сакуры. Май вышла последней, прижимая локтем папку с документами и таща за собой чемодан. Колесо сразу попало в стык плитки и заскрипело так жалобно, будто город узнал её и решил начать разговор с упрёка.

Под навесом над путями висел розовый дождь. Лепестки летели не красиво, как на рекламных открытках, а беспорядочно: липли к мокрым перилам, забивались в щели у автоматов с напитками, цеплялись за чужие волосы и рукава. Один лёг Май на пальто, прямо у плеча. Она резко стряхнула его; лепесток не упал сразу, смялся под пальцами и только потом скользнул вниз, оставив на тёмном сукне маленькое влажное пятно.

— Осторожнее, — пробормотала проходившая мимо женщина с сумкой, решив, наверное, что Май едва не толкнула её.

Май коротко поклонилась и не стала объясняться.

У выхода её встретил шум турникетов: пикали проездные карты, кто-то ругался в телефон из-за задержки, ребёнок тянул мать к витрине с клубничными дайфуку, из кофейни у стены тянуло молотыми зёрнами и тёплым молоком. Всё было почти таким же, как шесть лет назад, это раздражало. Бабушки больше не было. Мастерская стояла закрытой. Дом отца давно перестал быть домом. А вокзал Касуми всё так же пах дождём, кофе и мокрой сакурой, будто время здесь умело чинить только вывески и расписания.

Май плотнее прижала к себе папку. Внутри лежали бумаги на мастерскую, акт оценки имущества, письмо из столичной галереи и ключ, который нотариус передал ей в маленьком конверте с сухой формулировкой: «имущество покойной Сиракавы Ёрико». Слово «покойной» всё ещё выглядело неправильно, словно кто-то поставил его поверх бабушкиного имени чужой рукой.

У главного выхода толпа замедлилась перед большим плакатом, натянутым на металлическую раму. Май сначала увидела розовые ветви на белом фоне, потом крупные иероглифы, аккуратные и чересчур праздничные: «Последнее цветение старой сакуры храма Юки. Фестиваль ханами. Не пропустите прощальную весну».

Прощальную. Слово было напечатано мягким золотым цветом, будто от этого становилось менее жестоким. На фотографии старая храмовая сакура раскинула ветви над каменными ступенями. В детстве Май казалось, что дерево растёт прямо из неба и лишь из вежливости касается корнями земли. Бабушка водила её туда весной, давала держать кисточку, пока сама переписывала выцветшие таблички эма. Май помнила запах дерева, туши и бабушкиного крема для рук. Помнила, как лепестки застревали в волосах. Помнила, как однажды плакала под этой сакурой так долго, что голос сел.

На улице дождь ослаб, но не прекратился. У стоянки такси мигали красные огни, старый трамвай на площади звякнул колокольчиком, и звук знакомо прошёл по Май, почти физически. Она сделала шаг к выходу — и чемодан снова дёрнулся, застряв колесом в неровной плитке.

— Конечно, — тихо сказала Май. — Начнём с этого.

Она наклонилась, чтобы высвободить колесо, и в этот момент кто-то перед ней резко отступил назад. Удар вышел не сильным, но точным: папка выскользнула из-под локтя, чемодан качнулся, а тонкий чёрный планшет в чужих руках полетел вниз, стукнулся углом о мокрую плитку и скользнул к краю лужи.

— Ай, мой драматический реквизит, — сказал мужской голос.

Май успела подхватить папку, но несколько листов всё равно высыпались наружу. Незнакомец присел почти одновременно с ней. У него были длинные пальцы, испачканные чёрной краской у ногтя большого пальца, и светлая куртка, на которую лепестки налипли так густо, будто он стоял под деревом специально.

— Простите, — сказала Май автоматически.

— Я тоже виноват. Обычно я не отступаю в людей, только в дедлайны.

Она подняла глаза. Мужчина был чуть старше её: тёмные влажные волосы падали на лоб, взгляд быстрый, внимательный, с той неприятной привычкой художников замечать больше, чем им разрешали. Он улыбался так, будто извинение уже превратил во вступление к разговору. Май не любила такие улыбки.

— Ваш планшет, — сказала она.

Планшет лежал экранов вверх. Трещины, к счастью, не было, изображение ещё светилось: вокзальная площадь, сакура, мокрый воздух, девушка в тёмном пальто с чемоданом у ноги. Лицо не прорисовано до конца — только линия подбородка, короткие пряди у виска и рука, резко стряхивающая лепесток с плеча. Похоже было не настолько, чтобы обвинить. И достаточно, чтобы стало неприятно.

Незнакомец заметил её взгляд и поднял планшет чуть быстрее, чем нужно.

— Вы вошли в кадр чересчур драматично.

Май сложила выпавшие документы в папку, выровняла углы листов и только потом ответила:

— Тогда сотрите кадр.

Улыбка у него не исчезла, но стала осторожнее.

— Обычно люди просят сделать их красивее.

— Обычно люди спрашивают разрешения, прежде чем превращать чужое лицо в фон.

— Там ещё нет лица.

— Значит, вам повезло.

Она потянулась за стилусом, закатившимся к её ботинку. Он тоже протянул руку. Их пальцы столкнулись над тонкой белой палочкой, касание длилось меньше секунды, но Май всё равно отдёрнула руку первой. Он — почти одновременно, только не совсем. На его пальце остался розовый лепесток, мокрый и прозрачный по краям. Он посмотрел на него так внимательно, будто это был не грязный лепесток с вокзальной площади, а подсказка.

Май подняла стилус и протянула ему.

— Держите. И лучше смотрите под ноги.

— Рэн Амаги, — сказал он, принимая стилус.

Она моргнула.

— Я не спрашивала.

— Я заметил. Поэтому сказал сам, пока вы не решили, что я просто человек, который профессионально мешает людям у выхода с вокзала.

— Разве нет?

— Временами. Но сегодня я художник вебтунов.

Это объясняло планшет, краску на пальцах и самоуверенность. Не объясняло, почему он рисовал её.

— Поздравляю, — сказала Май. — Надеюсь, город даст вам достаточно красивой боли для работы.

Слова вышли резче, чем она рассчитывала. Рэн чуть склонил голову и впервые не пошутил сразу. В его взгляде промелькнуло что-то задетое — не обида, скорее точное попадание в место, которое он не собирался показывать.

— Красивой боли не бывает, — сказал он тише. — Бывает удачный ракурс.

— Тем хуже.

Она взялась за ручку чемодана и обошла его.

— Вы из Касуми? — спросил он ей вслед.

Май не остановилась.

— Нет.

Ложь прозвучала быстро.

Трамвай на площади снова звякнул. Май ускорила шаг, хотя чемодан бился о неровности мостовой, а дождь снова усиливался. За спиной Рэн что-то поднял с земли — может, свой чехол, может, чужой листок. Она не обернулась.

На остановке старого трамвая люди прятались под узким навесом, но Май прошла мимо. Мастерская находилась в старом квартале, у подножия храмового холма. Такси довезло бы быстрее, трамвай — медленнее, но пешая дорога давала ей хотя бы иллюзию контроля: каждый поворот можно было выбрать самой.

Касуми не помогал. Улица от вокзала шла вниз, потом резко забирала к торговым рядам. Вывески изменились, но не настолько, чтобы стереть прежние маршруты. На углу всё ещё продавали жареные каштаны в бумажных пакетах. Рыбная лавка сменила владельца, но деревянная скамья у входа осталась та же. На перилах моста висели новые фонари, ещё не зажжённые, с эмблемой фестиваля: ветка сакуры и семь падающих лепестков. Май отвела взгляд.

К тому времени, как она дошла до мастерской, дождь почти закончился. Вечерний свет лежал на улице тусклыми серо-золотыми полосами, отражаясь от мокрой черепицы. Мастерская бабушки пряталась между чайной лавкой и домом с закрытыми ставнями. Под навесом висела потемневшая вывеска: «Сиракава. Реставрация керамики и храмовых табличек».

Май остановилась перед дверью. Просто дверь, которую нужно открыть, вещи, которые нужно разобрать, коробки, которые нужно подписать, и помещение, которое через две недели можно будет передать новому владельцу или закрыть окончательно.

Она достала ключ. К нему была привязана красная кисточка — выцветшая, немного растрёпанная. Бабушка любила такие ненужные детали. Говорила, что ключ без кисточки легко потерять, как человек без памяти — легко оправдать.

Металл в замке повернулся не сразу. Май пришлось нажать плечом на дверь, и та подалась с тихим деревянным стоном. Внутри пахло пылью, рисовой бумагой, сухой глиной и чем-то ещё — слабым, сладковатым, похожим на старый чай.

Май переступила порог и не включила свет. Сначала просто стояла. С улицы через мутное стекло падало вечернее сияние. В нём мастерская казалась не заброшенной, а затаившейся. На полках рядами стояли чашки с трещинами, блюдца, фрагменты ваз, коробки с кистями и баночки с минеральными порошками. У стены лежали связки старых эма, перевязанные хлопковой лентой. На рабочем столе бабушки — пинцет, мягкая ткань, лупа, маленькая керамическая лопатка. Всё было разложено так аккуратно, будто Ёрико Сиракава вышла на минуту и сейчас вернётся, недовольно спросит, почему внучка стоит в дверях в мокром пальто.

Май сняла обувь и прошла внутрь. Старая занавеска у окна шевельнулась от сквозняка. В стекле отразилась она сама: дорожная усталость под глазами, влажные волосы у висков, пальто в розовых пятнах от лепестков. Не человек, который приехал закрывать дела. Скорее та, кто чересчур долго откладывал возвращение и всё равно опоздал.

— Не начинай, — сказала она собственному отражению. Тишина не ответила.

Май поставила чемодан у стены, положила папку на стол и сняла пальто. Из кармана выпало что-тои белое. Стилус.

Не её. Она подняла его двумя пальцами, как улику. Должно быть, после столкновения у вокзала машинально сунула вместе с ручкой в карман, пока собирала документы. Рэн Амаги, художник вебтунов, теперь остался без стилуса. Эта мысль почему-то принесла не удовлетворение, а раздражающую неловкость.

Май положила стилус на край стола, потом передвинула чуть дальше, чтобы не видеть.

Она нашла пустые коробки, раскрыла одну и написала на боку: «керамика. осмотр». Почерк вышел ровный, почти чужой. Май достала перчатки, но не надела сразу. Провела пальцем по столу — на коже осталась серая пыль. Бабушка никогда не позволила бы пыли лежать на рабочем месте. Значит, последние недели она уже не приходила сюда. Или приходила и не могла работать. Эта мысль оказалась тяжелее, чем Май ожидала.

Она надела перчатки. Первой в руки попалась небольшая чашка, накрытая рисовой бумагой. Май осторожно сняла лист. Под ним блеснул золотой шов кинцуги — тонкий, неровный, идущий от края к основанию. Чашка была старой, с молочной глазурью, потемневшей у кромки. Трещина пересекала её так заметно, что другой мастер, возможно, отказался бы восстанавливать форму. Бабушка не отказалась.

Май повернула чашку к свету. Золото в шве вспыхнуло мягко, будто в нём задержался последний луч с улицы. На миг ей показалось, что керамика теплее, чем должна быть. Она сняла одну перчатку и коснулась края. Тепло не исчезло.

Где-то за окном проехал трамвай, но звук донесся глухо, словно сквозь воду. Занавеска шевельнулась, хотя дверь была закрыта. Один розовый лепесток, неизвестно как попавший внутрь, скользнул по подоконнику и упал на стол рядом с чашкой.

Май замерла. В мастерской стало совсем тихо — не пусто, а именно тихо, как перед словами. Она хотела убрать руку, но пальцы не послушались. Золотой шов под пальцами будто дрогнул. В воздухе пахнуло весенним дождём, потом тушью, старым деревом и влажным рукавом мужского хаори.

И голос произнёс:

— Я ждал тебя каждую весну.

Чашка выскользнула из рук. Май дёрнулась и поймала её у самого края стола, ударившись костяшками о дерево. Резкая боль пришла сразу. Чашка осталась целой. Золотой шов спокойно блестел в вечернем свете.

Май стояла, согнувшись над столом, и слушала собственное дыхание. В мастерской никого не было. На улице кто-то засмеялся, хлопнула дверь чайной лавки, проехал велосипед. Обычные звуки вернулись громко, как после того, как ухо отпустило давление.

Она медленно поставила чашку на стол.

— Усталость, — сказала Май вслух.

Слово прозвучало разумно. Она посмотрела на папку с документами, коробки, пыль, чужой стилус у края стола. Потом снова на чашку. Лепесток рядом с ней лежал неподвижно, мокрый по краям, розовый почти до прозрачности.

Май протянула руку, чтобы выбросить его, но не смогла. Вместо этого села на старый табурет бабушки и впервые за весь день позволила себе не делать ничего: не собирать бумаги, не закрывать замки, не объяснять себе, что голоса не звучат из чашек, что города не помнят, что мёртвые мастерские не ждут возвращения.

За окном зажглись первые фонари. Их свет лёг на золотой шов тонкой дрожащей линией, и Май вдруг подумала: Касуми встретил её не ностальгией, а фразой, которую кто-то так и не успел договорить.