Глава 1 Паспорт двора у вас?

Олеся постучала так, будто моя дверь в чём-то провинилась перед всей деревней N. Я проснулась не сразу. Сначала решила, что это ветка скребёт по стене, потом вспомнила, что ветка у моего маленького домика росла с другой стороны, а так нагло умеют только люди с новостями.

За окном стояло серое сентябрьское утро. В печке ещё сохранялось вчерашнее тепло, на стуле лежала кофта, а у кровати валялась сумка, из которой ночью выпала тетрадь. Я приехала в деревню на три дня: помочь Настасье Петровне с яблоками, посидеть с Марией Ивановной и сделать вид, что умею отдыхать без чужих просьб и странных дел, которые сами приходят к крыльцу.

— Вера! — позвала Олеся. — Открывай. Тут такое, что без тебя даже сплетня не складывается.

— Если это про козу, я не встаю, — сказала я, натягивая носки.

— Не про козу. С яблоневого двора таблички сняли.

Я открыла дверь. Олеся стояла на крыльце в куртке поверх домашнего платья и держала кружку обеими руками.

— Какие таблички?

— Новые адресные. Пластиковые, которые им перед расселением прикрутили. С трёх домов исчезли. Аккуратно исчезли, с шурупами и без совести.

Из комнаты вышла Мария Ивановна. Она была в платке и тёплой кофте, хотя обычно утром сначала проверяла чайник, а потом мир.

— Жители что говорят?

— Всё сразу, — ответила Олеся. — Раиса Павловна говорит, что это знак. Тамара Никитична — что подростки. Валентина Егоровна сказала, что, если подростки умеют откручивать, пусть теперь крышу прикрутят обратно.

Я вздохнула и посмотрела на свои галоши у порога.

— Мы только посмотрим. Ничего не обещаю. В спор о расселении не лезу.

Олеся улыбнулась радостно.

— Конечно. Ты у нас осторожная. Особенно первые три минуты.

До яблоневого двора было недалеко. Деревня просыпалась медленно: у заборов блестела влага, из труб тянулся дым. Мария Ивановна шла рядом и молчала. Накануне она сказала, что хочет увидеть людей, пока они ещё дома. Теперь эта фраза догнала меня на мокрой дороге.

У калитки Настасьи Петровны нас ждали. Хозяйка стояла в телогрейке и с корзиной яблок.

— Разбудили? — спросила она.

— Олеся умеет, — сказала я.

— Я стучала культурно, — возразила Олеся. — Если бы некультурно, Вера вышла бы вместе с дверью.

Настасья Петровна оглядела меня.

— В моих галошах пошла?

— Они первые попались.

— Они тебе велики.

— Зато уверенные.

— Уверенность у них была до тебя, — сказала Настасья Петровна. — Пошли. Только там сразу версий не раздавай. Люди и так взвинчены.

Я промолчала. Возражать было бы смело даже для раннего утра.

Яблоневый двор начинался за поворотом, где улица чуть уходила вниз. Три старых дома стояли одной линией, за ними тянулся сад, а в глубине виднелась заброшенная школьная мастерская. На стенах белели пятна от снятых пластиковых табличек. Новые адреса исчезли, а под ними проступили старые эмалированные номера.

У первого дома Валентина Егоровна Климова привязывала к гвоздю бумажку: «12Б». Буква съехала вниз, и номер выглядел временным и чужим. У второго дома Тамара Никитична Рыбакова крепила картонку с номером «14» бельевой прищепкой. У третьего, самого опрятного, Раиса Павловна Зорина стояла с линейкой и школьным мелом.

На лавке у забора стояла майонезная банка с шурупами и дюбелями. На ней была бумажка: «Не трогать. Вещественное».

— Раиса Павловна? — спросила я.

— А кто ещё тут грамотность спасает, — сказала Олеся.

Раиса Павловна услышала своё имя и обернулась. Она стояла прямо, как на уроке, где весь класс виноват, но ещё не понял в чём.

— Вера? Внучка Марии Ивановны?

— Да. Доброе утро.

— Добрым оно было до шести сорока. Потом Тамара Никитична пошла выпускать кур и обнаружила административное безобразие.

— Куры тоже обнаружили, — сказала Тамара Никитична. — Орали так, будто им теперь по новому адресу зерно выдавать будут.

— Вы лучше скажите, что комиссия найдёт, — сказала Валентина Егоровна. — Они и с табличками путались. Без табличек вообще к яблоне придут, галочку поставят и уедут.

— Комиссия когда? — спросила я.

— Послезавтра, — ответила Раиса Павловна. — Предварительный осмотр. У нас теперь всё предварительное потом оказывается окончательным.

Я подошла к первому дому. Под светлым прямоугольником от пластика виднелась старая эмалированная семёрка.

— Это раньше был ваш номер?

— Был, — сказала Валентина Егоровна. — Когда я сюда замуж пришла, висела семёрка. Потом переименовали. Потом ещё раз. На прошлой неделе прикрутили 12Б. Я спросила, почему не 12А. Мне ответили: так в схеме. Я сказала, что схема без совести. Они не записали.

У второго дома под свежими дырками проступала восьмёрка. У Раисы Павловны — девятка, выпуклая, с отколотым краем. Семь, восемь, девять. Старый порядок выстраивал дома в одну линию. Новые адреса раскидали их как клетки в чужой таблице.

— Подростки, — уверенно сказала Тамара Никитична. — Вчера на остановке трое крутились. Один в капюшоне, второй с телефоном, третий от меня быстро ушёл, потому что воспитанный.

— Почему сразу подростки? — спросила Мария Ивановна.

— Потому что взрослый, если пакость делает, ищет выгоду. А подростку достаточно впечатления.

Настасья Петровна присела у стены и посмотрела на мокрую землю.

— Снимали ночью или рано утром. Шурупы чистые. После дождя так не бывает.

— У вас салон или следственный отдел? — спросила Тамара Никитична.

— У меня маникюр, — ответила Олеся. — После него люди тоже любят говорить, что само отвалилось. Ничего само не отваливается, если вчера было прикручено.

Я сфотографировала старые номера, следы крепежа и банку с шурупами. Потом достала телефон для заметок и почти убрала. Телефон заставлял торопиться. Здесь надо было не торопиться.

— Я могу записать факты, — сказала я. — Когда заметили, что снято, кто видел посторонних, какие номера были раньше. Но я не комиссия и не юрист. Вопрос расселения я не решаю.

— А кто решает? — спросила Валентина Егоровна. — Нас уже решили или ещё спрашивают?

На это у меня не нашлось хорошего ответа. Именно поэтому я промолчала.

— Записывайте, — сказала Раиса Павловна. — Только не делайте из нас один общий случай. У каждого дома своя беда.

Мария Ивановна посмотрела на меня так, что я поняла: это надо запомнить сразу, а не после ошибки.

— Согласна, — сказала я. — Сначала по каждому отдельно.

— Вот и хорошо, — сказала Настасья Петровна. — А теперь посмотри туда.

Она кивнула на старую яблоню у прохода между домами. На стволе висел лист в файле. Чернила поплыли, но верхняя строка читалась: «Уведомление о предварительном осмотре». Ниже стоял адрес, который не совпадал с нумерацией домов. В конце было написано: «свободная территория».

— Свободная? — Тамара Никитична фыркнула. — Это Аннина яблоня свободная? Она сейчас свободно яблоком по голове даст.

— Аннина? — спросила я.

Раиса Павловна резко сняла файл со ствола.

— Анна Кузьминична Левина. Жила здесь давно. Умерла двадцать семь лет назад. Не надо сейчас.

— Почему не надо? — мягко спросила Мария Ивановна. — Раз уж уведомление прибили к её яблоне.

Раиса Павловна прижала файл к груди и отвернулась. В этот момент со стороны школьной мастерской раздался телефонный звонок.

Обычный, старый, резкий. Только мастерская стояла закрытой много лет. Окна были заколочены, дверь перекошена, а связи там давно не было.

Первый звонок все выслушали. На втором Валентина Егоровна перекрестилась. На третьем Олеся поставила кружку прямо на землю.

— Он отключён, — сказала Раиса Павловна.

— Откуда знаете? — спросила я.

— Я сдавала мастерскую, когда её закрывали. Провод обрезали. Там ничего нет.

Звонок оборвался. Мы стояли и смотрели на серую постройку за яблонями. Потом телефон зазвонил снова.

— Может, дети залезли, — сказала Тамара Никитична. — Сейчас ради ролика и покойника из шкафа достанут, если лайков мало.

— Окна заколочены, — сказала Валентина Егоровна.

— В любой закрытой постройке дырка найдётся быстрее, чем ответственный, — отрезала Тамара Никитична.

Я пошла к мастерской. Олеся оказалась рядом. Настасья Петровна шла за нами и была готова остановить меня за воротник.

Дверь мастерской была заперта на навесной замок. У порога лежала мокрая трава, на скобе висела паутина. Звонок бил изнутри, коротко и упрямо.

— Ключ у кого? — спросила Настасья Петровна.

Раиса Павловна догнала нас, тяжело дыша, и достала связку.

— У меня. Должен был быть дома, но оказался в кармане.

— Учительские карманы всё помнят, — сказала Олеся.

Раиса Павловна вставила ключ. Замок повернулся не сразу, с долгим скрежетом. Дверь открылась на ладонь и упёрлась во что-то тяжёлое. Мы навалились втроём. Внутри протащился по полу шкаф, и щель стала шире.

Из мастерской пахнуло пылью, старым деревом и ржавым железом. Свет проходил через щели в заколоченных окнах. У стен стояли верстаки, на одном лежала струбцина, под другим валялась табуретка без ножки. У дальней стены на столе стоял бежевый дисковый телефон. Провод уходил к коробке на стене и там обрывался. Конец кабеля был замотан старой изолентой.

Телефон зазвонил у меня на глазах. Диск чуть дрогнул, внутри аппарата застрекотало, и звук разнёсся по пустой мастерской так уверенно, словно связь здесь никто и не отключал.

— Не берите, — сказала Раиса Павловна.

— Если не взять, он будет звонить, — ответила Олеся с порога. — А я уже начинаю понимать, почему люди переезжают в город.

Настасья Петровна посмотрела на меня.

— Если берёшь, первой не спрашивай.

— Почему?

— Потому что не ты звонишь.

Я подняла трубку. Сначала в ней трещало. Потом щёлкнуло, будто включили старую запись, и женский голос произнёс отчётливо:

— Паспорт двора у вас?

Я молчала. Голос повторил:

— Паспорт двора у вас?

После этого в трубке послышался короткий вздох, и связь оборвалась. Я медленно положила трубку на рычаг.

— Что сказали? — спросила Мария Ивановна, которая уже стояла у двери.

Раиса Павловна ответила раньше меня. Она смотрела на телефон и побелела так, что даже строгая складка у губ исчезла.

— Это Анна Кузьминична. Её голос.

— Левина? — спросила я.

Раиса Павловна кивнула.

— Да. Она так говорила. Каждое слово отдельно. Я бы узнала.

Настасья Петровна подошла к столу, но к телефону не прикоснулась.

— Голос мог быть записью. Аппарат могли подключить для розыгрыша. Таблички могли снять руками. Пока это только повод проверить.

— Я понимаю, — сказала Раиса Павловна, но по лицу было видно, что понимает она не всё и не хочет понимать сразу.

Я присела у стола. Под ним лежали пыль, старый карандаш и мёртвый удлинитель. Никакого скрытого телефона не заметила. Но я не была электриком, а мастерская не обязана была выдавать секреты.

— Что за паспорт двора? — спросила я.

Раиса Павловна провела пальцами по крышке верстака и оставила в пыли полосы.

— Школьный проект. Дети делали его много лет назад. «Паспорт яблоневого двора». Старые номера, семьи, сад, проходы, колодец, мастерская. Фотографии, схемы, рассказы жильцов. Я вела эту работу.

— Где материалы?

Она насторожилась.

— Часть у меня. В коробках. Часть осталась в школе, когда всё закрывали. Часть могла пропасть.

— Анна Кузьминична участвовала?

— Да. Она тогда говорила не о доме, а о линии сада. Мы, глупые, думали, что это старческое упрямство. Простите, — Раиса Павловна резко выдохнула. — Я сама сейчас говорю как те, кого всегда ругала.

Мария Ивановна вошла в мастерскую и остановилась рядом со мной.

— Старших часто начинают обсуждать так, будто они уже вышли из комнаты. Даже если они стоят рядом.

Путаница с номерами оказалась частью старой истории. Валентина Егоровна и Тамара Никитична стояли у входа, а их дома, номера и яблони надо было проверять по людям, дому и саду.

Мы вышли из мастерской. На домах белели следы новых табличек. Под ними проступали семь, восемь и девять. Бумажные временные адреса болтались криво и только усиливали беспорядок.

Я достала из сумки тетрадь. Ту самую, которая утром выпала на пол. На первой чистой странице написала дату, время и место. Потом остановилась. Очень хотелось сверху вывести: «Дело яблоневого двора». Звучало уверенно для людей, которые ещё не просили меня их защищать.

Я написала проще: «Таблички. Первый осмотр».

— Я запишу только факты, — сказала я. — Когда заметили пропажу, какие старые номера открылись, где висело уведомление, что было в мастерской. Версию про подростков тоже проверим. И телефон проверим обычным способом.

— Это почти все люди, — сказала Олеся.

— Спасибо за поддержку.

— Я же для точности.

Настасья Петровна взяла у меня тетрадь, посмотрела на заголовок и вернула.

— Так лучше. Не называй дело раньше людей.

Раиса Павловна всё ещё держала мокрый файл с уведомлением.

— Коробки я покажу, — сказала она. — Но не сегодня и не всем сразу. И не для того, чтобы за нас решили.

— Хорошо, — ответила я. — Как скажете.

Валентина Егоровна спросила:

— А если комиссия придёт раньше?

— Тогда мы хотя бы будем знать, что именно спрашивать, — сказала я.

Мария Ивановна поправила мне рукав кофты, как в детстве перед школой.

— Сначала спрашивать, Вера. Потом помогать.

Телефон в мастерской больше не звонил. Дверь оставили приоткрытой. Куры Тамары Никитичны снова заговорили о своём, трактор на соседней улице чихнул и завёлся. С яблони упало ещё одно яблоко и стукнулось о землю у прохода между домами.

Я посмотрела на старые номера. Семёрка, восьмёрка и девятка не объясняли, кто снял пластик и зачем принёс шурупы в банке. Отключённый телефон не доказывал ни преступления, ни чуда. Но слово «паспорт» не помещалось в один дом и одну табличку. Оно тянуло за собой весь двор: яблони, мастерскую, старые проходы и людей, которых легко было записать в приложение к чужому решению.