Глава 1 Три семнадцать
Телефон завибрировал на тумбочке так настойчиво, будто от меня зависела судьба подъезда. Я нащупала его, прищурилась от света и увидела время: 03:17. Домовой чат обычно просыпался ближе к семи, когда владельцы машин начинали выяснять, кому принадлежит серый автомобиль у мусорных баков. Ночью даже самые деятельные соседи предпочитали считать общее имущество чужой заботой.
На экране висело голосовое сообщение от Лидии Арсеньевны Соколовой.
Я села на кровати и несколько секунд смотрела на её имя. Лидию Арсеньевну похоронили девять дней назад. Об этом тот же чат сообщал трижды: сначала консьержка, потом председатель ТСЖ Сергей Малков, а затем женщина из второго подъезда, которая всегда переписывала чужие объявления своими словами.
Под голосовым уже стоял смеющийся значок.
Я включила запись: сначала послышался низкий гул, словно рядом работала тяжёлая установка, затем заговорила Лидия Арсеньевна. Голос был слабее, чем я помнила, но слова она произнесла отчётливо:
— На последней лестнице опять тянет гарью. Кто-нибудь поднимется?
Запись закончилась. Гул оборвался вместе с ней.
Я прослушала сообщение ещё раз и открыла сведения о файле. Там были указаны время 03:17 и имя Лидии Арсеньевны. Фотография осталась прежней: она стояла возле подъезда в светлом плаще и щурилась так, словно фотограф уже допустил ошибку и пока не признался.
В чате появилось сообщение от квартиры сорок восемь:
«Это уже перебор».
Следом потребовали удалить спам. Женщина из второго подъезда спросила, нельзя ли убрать покойную из участников, а через минуту уточнила, что имела в виду только чат.
Я невольно усмехнулась, снова включила запись — и улыбка исчезла.
— Кто проверил верхнюю площадку? — написала я.
«Вера, ночь вообще-то», — ответил мужчина с шестого этажа, который месяц назад в половине второго обсуждал качество пиццы из новой доставки.
Смеющихся значков стало четыре.
— Запах гари проверял хоть один человек?
Чат замолчал: несколько участников прочитали вопрос, один начал печатать, передумал и исчез.
Телефон снова дрогнул: Сергей Малков наконец ответил в чате.
«Просьба не раздувать панику. Запись, вероятно, смонтирована. Утром разберёмся».
Я ответила:
«Запах гари утром может стать менее удобной темой».
«Вера, не занимайтесь самодеятельностью».
Эта фраза всегда действовала на меня хуже прямого запрета. Я сохранила аудио, сделала снимки экрана, надела халат, куртку и сунула ноги в тапочки. В таком виде можно было либо спасать подъезд, либо требовать у него компенсацию за моральный ущерб.
В подъезде горела одна лампа из двух. Лифт стоял на восьмом этаже и не двигался. Пришлось идти пешком.
Наш дом построили давно. Снаружи он выглядел крепким, но внутри всё чаще требовался ремонт. Между этажами пахло краской и чужими ужинами, а выше седьмого запахи стали слабее.
На восьмом меня ждала Зинаида Борисовна. Она сидела за консьержским столом у лифта, хотя ночью обычно уходила в комнатку за перегородкой. На ней был шерстяной платок. Перед ней стояла кружка, к которой она не притрагивалась.
— Вы лифт отключили? — спросила я.
— Я. Наверху дверь хлопала.
— Когда?
Она посмотрела на лестницу.
— После сообщения.
Я показала ей экран.
— Голос похож?
— На неё.
— На площадку вы поднимались?
— Нет.
— Почему?
Зинаида Борисовна поправила платок.
— Потому что Лидии Арсеньевны нет, а голос есть. По-вашему, это хорошая причина идти в темноту?
— Запах гари — хорошая.
— Я его отсюда не чувствую.
— Тогда включите лифт.
— Не включу. Если наверху замыкание, вы в кабине застрянете. Я потом буду виновата.
Логика была неприятно разумной, поэтому я попросила фонарик. Зинаида Борисовна достала из ящика маленький, предупредила, что он иногда гаснет, и отвела глаза.
После восьмого этажа шёл короткий пролёт к технической площадке. Жильцы называли его последней лестницей. Выше находилась дверь на чердак, но в последние месяцы возле неё поставили металлическую перегородку. Малков объяснял это ремонтом и просил не задавать вопросы, пока подрядчик оформляет документы. В нашем доме согласования часто появлялись позже работ.
На второй ступени я почувствовала слабую вибрацию. Она повторилась, когда я поднялась выше.
Гул шёл из стены. Я остановилась и включила запись Лидии. Звук на площадке почти слился с фоном голосового.
— Зинаида Борисовна, вы это слышите?
Она поднялась на две ступени, прислушалась и сразу отступила.
— Вентиляция.
— Ночью?
— Она теперь сама включается. Малков говорил, когда люди жаловались на шум.
Я дошла до площадки. Дверь на чердак закрывала новая панель. Рядом висела табличка: «Проход запрещён. Ремонт». Из-под края шёл тёплый воздух. Пахло розеткой, в которой начал плавиться пластик.
Возле двери лежал свежий серый налёт. На нём отпечаталась подошва с широкими полосами. След заканчивался у панели. Обратного отпечатка в пыли не осталось. Я сфотографировала табличку, стык и пыль, потом приложила пальцы к накладке замка. Металл нагрелся.
Внизу хлопнула подъездная дверь. Через минуту на лестнице появился Сергей Малков. Он поднялся без куртки, в спортивных брюках и свитере. Волосы у него примялись с одной стороны, но выражение лица уже было председательским.
— Я просил не заниматься самодеятельностью.
— Вы написали это недавно. У вас хорошая скорость.
— Зинаида Борисовна позвонила.
Консьержка опустила голову.
— Здесь идут работы, — продолжил он. — Посторонним вход запрещён.
— Я не входила. Почему накладка тёплая?
Малков приложил к металлу пальцы.
— Обычная температура. Рядом трубы, работает новая вентиляция.
— В три семнадцать?
Он посмотрел на мой телефон.
— Вы уже строите теорию?
— Пока сверяю звук. В голосовом слышен этот гул.
— Голосовое поддельное.
— Вы успели проверить?
— Для проверки достаточно знать, что Лидия Арсеньевна умерла.
— Это подтверждает невозможность отправки, но не подделку.
Малков сжал губы.
— Утром вызовем электрика. Сейчас опасности нет.
— Чем вы это установили?
— Я отвечаю за дом.
Снизу донёсся голос Зинаиды Борисовны:
— Сергей Викторович, здесь всё-таки пахло. Немного.
Он повернулся к ней.
— Вы сказали по телефону, что запаха нет.
— От стола не было. А на лестнице есть.
Малков посмотрел на панель.
— Хорошо. Я отключу установку через диспетчерскую. Утром придёт специалист.
— Дверь откройте сейчас.
— Ключ у подрядчика.
— У председателя нет ключа от общего чердака?
— После замены замка ещё не передали.
— Когда его заменили?
— На прошлой неделе.
— До смерти Лидии Арсеньевны или после?
— Вера, вы переходите границы.
— Я стою перед закрытой дверью. Дальше перейти трудно.
Зинаида Борисовна кашлянула, пряча смешок.
Малков позвонил в диспетчерскую.
— Отключи верхнюю установку. Сейчас. Нет, заявки нет.
Через полминуты вибрация исчезла. Гул в стене стих, тёплый воздух из щели перестал идти.
Я включила запись Лидии. Теперь совпадение слышалось ещё яснее.
— Обычный технический шум, — сказал Малков.
— Который включается ночью и нагревает дверь.
— Накладку.
— Это сильно улучшает положение.
Запах тем временем слабел. Я приоткрыла окно и поднесла к щели бумажную салфетку. Её потянуло к панели, а не наружу.
— Закройте окно, — потребовал Малков. — Нарушаете вентиляционный режим.
— Он уже нарушен.
— Вы инженер?
— Нет.
— Тогда дождитесь специалиста.
Он произнёс это с облегчением человека, который наконец нашёл законное место для моего незнания.
Я записала время отключения.
— Утром хочу увидеть заявку электрику.
— Вы ничего не должны хотеть от ТСЖ в четыре часа ночи.
— Будем считать, что я хочу после восьми.
Малков шагнул ближе.
— Не распространяйте домыслы. В доме живут пожилые люди. Им вредна паника.
— Лидия Арсеньевна тоже была пожилой.
— Она постоянно жаловалась.
— Значит, у вас должен быть архив жалоб.
Он посмотрел на меня чуть дольше.
— Утром разберёмся.
Эту фразу он уже писал в чате. В устном виде она звучала не убедительнее.
Зинаида Борисовна ждала у лифта. Когда Малков ушёл в диспетчерскую, она включила кабину.
— Вы его разозлили.
— Он и пришёл готовым.
— Сергей Викторович за домом следит. Крышу сделал, трубы поменял.
— А чердак?
Она поджала губы.
— Лидия Арсеньевна тоже спрашивала. Почему ночью там работает и зачем закрыли лестницу.
Мы вошли в лифт, но Зинаида Борисовна не нажала кнопку.
— В ту ночь она звонила мне.
— В ночь смерти?
Она кивнула.
— Просила подняться. Я ответила, что уже ходила два раза за неделю и больше не пойду. У неё то запах, то шум. Потом она спустилась сама.
— Около трёх?
— Может быть.
— Почему вы не рассказали?
— А кому? Врач сказал, сердце. Малков сказал, она себя накрутила.
Когда двери начали закрываться, Зинаида Борисовна выставила ладонь.
— Я услышала голос и подумала, что она опять просит подняться. Только теперь поздно.
Впервые я увидела в ней не консьержку, которая знала всех по номерам квартир. Передо мной стояла испуганная женщина, девять дней повторявшая себе, что один пропущенный звонок ничего не изменил.
— Утром вспомните всё по порядку. Только время и её слова.
— Вы думаете, запись настоящая?
— В ней настоящий гул. С остальным надо разбираться.
Мы спустились на первый этаж. У стенда ТСЖ горела маленькая лампа. Между объявлениями о поверке счётчиков и долгах белел новый лист.
На нём был напечатан снимок ночного сообщения. Имя Лидии Арсеньевны, время 03:17 и фраза:
«На последней лестнице опять тянет гарью. Кто-нибудь поднимется?»
Ниже стоял смеющийся значок.
— Это вы повесили? — спросила я.
Зинаида Борисовна побледнела.
— Нет. Я стенд протирала в два часа. Здесь было пусто.
Рядом находилась закрытая комната ТСЖ. За дверью стоял принтер, с которого печатали квитанции и объявления.
— У кого ключ?
— У меня и у Малкова.
— Ночью сюда входили?
— Нет. Я бы увидела.
Я сфотографировала лист, потом сняла его с кнопок. Бумага оставалась тёплой; внизу мелким шрифтом стоял номер задания: 0317-04.
Зинаида Борисовна достала связку ключей, но нужный не повернулся в замке.
— Малков менял личинку. Обещал дать новый ключ.
— Когда?
— Недели две назад. Для безопасности документов.
Через матовое стекло двери виднелась зелёная лампочка сетевого фильтра. Сам принтер стоял дальше, его экран не горел.
— Питание всё-таки есть.
— Сетевой фильтр не выключают. Принтер — кнопкой. Я сама вечером проверяла, потому что он однажды всю ночь пищал и утром заявил, что у него нет бумаги. Бумаги было две пачки. Характера не было.
Я поднесла лист к свету. Тонер не размазывался, край был обрезан чисто. Распечатка выглядела обычной. Необычным было другое: дверь не открывали, принтер считался выключенным, а сообщение пришло от умершей.
— Камера захватывает стенд? — спросила я.
— Захватывает. Только Малков сказал, что архив хранится три дня.
— Значит, утром начнём с камеры.
Зинаида Борисовна посмотрела на лист так, будто он мог ответить раньше нас.
— А до утра он у вас побудет?
— В файле и под присмотром.
— Тогда хотя бы не кладите рядом с батареей. Сергей Викторович потом скажет, что бумагу состарили неправильно.
— Положите обратно, — попросила Зинаида Борисовна. — Малков решит, что мы его украли.
— Сначала сохраню номер.
Дверь диспетчерской открылась. Малков увидел лист у меня и ускорил шаг.
— Что вы делаете?
— Забираю распечатку на проверку.
— Положите на место.
— Откуда она взялась?
Он взглянул на пустое место на стенде.
— Очередная провокация.
— Принтер ночью работал?
— Он отключён после восьми.
— Тогда как появился лист?
— Не устраивайте спектакль.
— Номер задания есть. Утром посмотрим очередь печати.
Малков протянул руку. Я убрала лист за спину.
— Вы присваиваете документ ТСЖ.
— Оформите акт.
Зинаида Борисовна отвернулась к столу. Плечи у неё дрогнули.
— Вера, вы недавно живёте здесь и не знаете, сколько проблем создавала Лидия Арсеньевна.
— Я знаю, что сообщение пришло в три семнадцать. В записи слышна установка. На лестнице пахло перегретой изоляцией. Теперь появилась распечатка с номером задания. Этого достаточно, чтобы ничего не выбрасывать.
— Вы хотите сделать из несчастной смерти уголовное дело?
— Я хочу понять, почему просьбу проверить запах гари сочли очередным шумом.
Малков перестал тянуться к листу.
— Хорошо. Храните. Но с этого момента ваши действия в общих помещениях будут фиксироваться.
— Камеры наконец пригодятся.
Он ушёл, не ответив.
— Теперь он будет за вами следить.
— До этого, значит, просто любовался лестницей?
— Не шутите. Сергей Викторович умеет сделать так, что человек сам захочет съехать.
Я поднялась к себе, положила распечатку в прозрачный файл и отправила снимки на почту. Потом включила аудио, записала время отключения установки и отметила совпадение гула.
Часы показывали пять сорок две. Я решила дождаться утра, прежде чем звонить Олесе. В деревне могли уже вставать, но дружба не давала права проверять это на практике.
Олеся позвонила сама в шесть десять.
— Ты ночью прислала голосовое и подписала: «Узнай голос». Это новый городской способ пожелать доброго утра?
— Я отправила тебе файл?
— В три двадцать шесть. Потом фотографию лестницы. Потом почему-то салфетку.
На площадке я пересылала материалы себе и промахнулась адресом.
— Извини.
— Уже поздно. Я проснулась и теперь сижу на кухне. Настасья Петровна ещё не знает, что у нас опять дело, поэтому говори быстро.
— Дело пока не у нас.
— Конечно. Оно просто пришло к тебе ночью голосом умершей женщины.
— Ты её узнала?
Олеся перестала шутить.
— Узнала.
— Точно?
— Это Лидия Арсеньевна Соколова. Она каждое лето жила у нас на окраине. Приносила в салон старые журналы и запрещала выбрасывать страницы с выкройками, потому что люди после нас тоже имеют право на рукава нормальной формы. Я этот голос узнаю.
Я посмотрела на распечатку.
— Она говорила, что городской дом задыхается?
— Не такими словами. В прошлом мае спросила у Настасьи Петровны, может ли дом задохнуться, если ему перекрыть старый ход. Мы решили, что речь про печь в летнем доме.
— А если не про печь?
За окном начинало светать. В чате спорили, кто снял ночную распечатку со стенда и имеет ли право председатель публиковать список виновных до завтрака.
Олеся вздохнула.
— Рассказывай с самого начала. И ничего не выбрасывай.
Я открыла тетрадь и написала сверху: 03:17. Под временем добавила слова Олеси: «Летом жила у нас».