Глава 1 После скалки

Утро в Заворотино началось с таким старательным спокойствием, будто деревня за ночь решила стать приличным населенным пунктом. Печь у Агафьи Ладиной тянула исправно, чайник на плите ворчал самым обычным образом, половик у порога лежал смирно, а скалка на столе снова выглядела простой кухонной скалкой, а не предметом, которым вчера едва не решилась судьба межмирового сообщения. Агафья поставила на стол миску, просеяла муку, достала соль и строго посмотрела на скалку: на боку у той осталась маленькая вмятина, напоминавшая, как ночью по двору метался Архип Чудин в меховой шапке, валенках и рукавицах, а она решила, что к ней явился пришелец за «образцом человека».

— Лежи, — сказала она скалке. — Сегодня у нас мирный день.

Скалка не ответила, и это было приятно. После вчерашнего Агафья особенно ценила предметы, которые не разговаривали, не светились, не требовали документов и не называли ее «земной гражданкой с повышенной ударной активностью». Она вытерла руки о передник, налила в ковш воды и заставила себя не смотреть в сени, где на крючке висела чужая шапка — серая, помятая, с пришитым ухом и следом вчерашней пыли. Архип забыл ее, когда уходил от Агафьи после всех объяснений, охов, ахов и перевязки головы.

Забыл или оставил нарочно — с него станется. Этот человек мог забыть в чужом доме хоть гайку, хоть рукавицу, хоть собственную совесть, а потом неделю ходить за ней под видом срочного дела. Агафья сняла шапку с крючка двумя пальцами, донесла до двери и остановилась: на улице было сыро, от огородов тянуло холодком, и если вывесить шапку наружу, мех отсыреет. Потом Архип будет ходить в своей дурацкой ушанке, кашлять, щуриться виновато, а деревня скажет, что Агафья Ладина человека после ранения еще и простудила.

— Не из жалости, — буркнула она и повесила шапку обратно. — Из порядка.

За окном с такой силой грянул петух, что в буфете звякнула чашка. Генерал Громыхало, бывший до недавнего времени просто Васькиным потомком с дурным характером, после портальной истории стал говорить человеческим голосом и пользовался этим без стыда.

— Подъем! — проревел он из курятника. — Личный состав, проверить перья, клювы и моральную готовность!

Агафья распахнула форточку и высунулась наружу. На дворе еще держалась серая утренняя сырость, куры топтались у поилки, а сам Генерал стоял на жердочке грудью вперед, будто принимал парад.

— Генерал, я тебе сейчас проверю моральную готовность в суповой кастрюле.

Во дворе наступила короткая, но выразительная тишина. Рябая курица спряталась за корыто, молодая черная замерла с открытым клювом, а Генерал Громыхало кашлянул так вежливо, будто сам понял: службу начал громче, чем требовалось уставом.

— Угроза принята к сведению. Командование временно переходит на уважительный тон.

— Вот и уважай молча.

— Молчание исполнить затруднительно. Обстановка требует доклада.

— Какая еще обстановка?

— Оборона держится, но сердце противника подозрительно активно!

Ковш в руке Агафьи дернулся, вода плеснула на плиту и зашипела. Она медленно повернулась к окну, хотя петух этого видеть не мог, и сказала голосом, после которого даже мыши обычно уходили жить к соседям.

— Какого противника?

— Объект наблюдения — гражданин Чудин Архип. Частота упоминаний в кухонной зоне превышает норму.

— Я его не упоминала!

— Мысленно — тоже считается.

Агафья поставила ковш с таким стуком, что чайник подпрыгнул. Куры зашумели, Генерал затоптался на жердочке, но отступать было поздно: слово сказано, доклад принят, настроение испорчено окончательно.

— Сейчас я тебе покажу мысли, — сказала Агафья и взяла ведро с зерном. — Будешь у меня думать исключительно о просе.

Она вышла во двор, насыпала корм в корытце и постояла рядом, пока куры с деловым кудахтаньем бросились к зерну. Генерал спрыгнул последним, сделал два важных шага и клюнул точно посередине, как будто ставил печать на приказе.

— Приказ понят. Доклады о сердечной активности засекретить до особого распоряжения.

— Не засекретить, а забыть.

— Забыть не могу. Память у меня после портала отличная.

— Тогда клюй молча, пока память цела.

Агафья вернулась в дом, чувствуя, что обычный день уже с утра трещит по швам. На кухне чайник начал посвистывать, и она обрадовалась этому простому звуку так, будто он один оставался на стороне здравого смысла. Она заварила крепкий чай, достала пирог со вчерашней капустой, поставила одну чашку, потянулась за второй и тут же одернула руку. Вторая чашка была ни к чему. Никто к ней пить чай не придет, а если придет, то сначала пусть объяснит, почему ходит по ночам как межпланетный вор в рукавицах.

Она села у окна, откусила пирог и заставила себя жевать медленно. За стеклом просыпалась деревня: у Марьи хлопнула калитка, Филимон Балагуров где-то ругался с ведром, у Прасковьи Шептуновой заскрипела дверь. Последний звук Агафья узнала сразу и насторожилась: Прасковья никогда не скрипела дверью просто так. Каждый ее выход из дома означал, что где-то созрела новость или нужно было срочно ее вырастить.

Через минуту у калитки послышались шаги, потом скрипнула щеколда. Агафья закрыла глаза, досчитала до трех и решила, что сегодня никому ничего объяснять не станет.

— Агафьюшка! Ты дома?

— А где мне быть? — крикнула Агафья. — В созвездии Репы?

— После вчерашнего кто тебя знает, — бодро отозвалась Прасковья. — Может, тебя уже в междумирные начальницы забрали.

— Между кем?

— Между мирами. Слово новое, хорошее. Буду пользоваться, пока язык не устанет.

Прасковья вошла без приглашения, потому что считала приглашения городской выдумкой для людей без соседей. В руках у нее была маленькая чашка — пустая и подозрительно чистая. Для соли чашка подходила плохо, зато для разговора была в самый раз.

— Соль кончилась? — спросила Агафья.

— Кончилась, — вздохнула Прасковья так, будто речь шла о последней соли на земле. — Думаю, пойду к тебе. Заодно посмотрю, жива ли после вчерашних междумирностей.

— Жива. Видишь — чай пью.

— Вижу. Румянец есть, глаза блестят, шапка мужская в сенях висит.

Агафья медленно поставила чашку на стол.

— У тебя глаза куда смотрят, Прасковья?

— Куда правда велит, туда и смотрят. Шапка-то Архипова?

— Его.

— Забыл?

— Забыл.

— Нарочно?

— Прасковья.

— Я просто спросила. Я же за солью.

Агафья достала банку, насыпала соли в чашку с горкой и поставила перед соседкой. Прасковья чашку взяла, но к двери не двинулась. Она села на лавку, оглядела кухню, приметила скалку на столе, пирог, одну чашку и слишком аккуратно повешенное полотенце в сенях.

— Значит, между вами ничего?

— Между кем?

— Между тобой и Архипом.

— Между мной и Архипом вчера была скалка. Этого достаточно.

— Скалкой кого попало не бьют.

— Еще как бьют, если кто попало ночью лезет к окну в шапке и варежках, будто его с Марса на огород выбросило.

— Он, говорят, по важному делу шел.

— Кто говорит?

— Обстоятельства.

— Обстоятельства пусть идут к тебе за солью.

Прасковья подвинула чашку ближе к себе и понизила голос, хотя в доме, кроме Агафьи, слушать было некому. Разве что скалка, но та после вчерашнего могла считаться заинтересованной стороной.

— Он когда очнулся, первым делом не про голову спросил. Про тебя спросил.

— Потому что я его ударила. Ему надо было понять, кто виноват.

— Он спросил: «Агафья не испугалась?»

Агафья отвернулась к печке и взяла кочергу, хотя в печке ничего поправлять не требовалось.

— Все вчера испугались. Даже твой Филимон под лавку полез, хотя лавка не его.

— Не все одинаково испугались.

— Прасковья, ты за солью пришла или за моей душой?

— За солью, конечно. Душа у тебя крепкая, в чужие руки не дается.

— Вот и не тяни.

Прасковья улыбнулась краешком губ. Эта улыбка у нее была хуже прямого допроса: после нее человек сам начинал оправдываться и выдавал лишнее.

— А он тебе нравится.

Кочерга у Агафьи звякнула о заслонку.

— Кто?

— Архип.

— С чего ты взяла?

— Ты на «кто» чересчур громко сказала.

— Потому что ты глупости говоришь.

— Глупости тихо отрицают. А правду — громко.

— Мне Архип Чудин, — Агафья повернулась, вытерла руки о передник и сказала излишне четко, — как прошлогодний хрен. Вроде свой, а зачем в доме держать, непонятно.

Прасковья замерла. Потом медленно поставила чашку с солью на стол и с интересом посмотрела на Агафью, будто та не отрезала разговор, а открыла перед ней новый сельский праздник.

— Сильно. Значит, все-таки свой?

— Я сказала не это.

— Ты сказала «вроде свой».

— Вроде — не считается.

— Считается, если про мужика. А «в доме держать» ты сама добавила.

— Я его в доме не держу.

— Шапку держишь.

— Шапка не человек.

— Все начинается с шапки. Сегодня шапка, завтра сапоги у печки, послезавтра он уже спрашивает, где у тебя молоток лежит.

— У меня молоток лежит там, где ему положено. И Архипу там делать нечего.

— Значит, про молоток пока рано.

Агафья закрыла банку с солью так резко, что крышка щелкнула. Она сняла шапку с крючка, сунула под лавку и накрыла старым полотенцем, хотя сама понимала, что сделала только хуже: теперь шапка выглядела не забытой, а спрятанной.

— Так лучше?

— Теперь совсем семейно.

— Прасковья!

— Молчу, молчу. Я вообще женщина тактичная, просто деревня должна понимать, что происходит.

— Деревня должна картошку окучивать, а не понимать.

— Рано еще картошку окучивать.

— Значит, пусть заранее тренируется молчать.

Снаружи донесся голос Генерала Громыхало:

— У калитки замечен гражданин Балагуров. Вид делает случайный, уши направлены в сторону кухни.

Агафья распахнула дверь и вышла на крыльцо. У калитки действительно стоял Филимон Балагуров с пустой корзиной в одной руке и удочкой без лески в другой. Он смотрел на дом так внимательно, будто стены могли сами рассказать, где спрятан Архип.

— Филимон, ты чего хотел?

— Да я это… к речке шел. Думаю, дай узнаю, живая ли ты после вчерашнего.

— Живая.

— А Архип?

— Тоже живой. У себя, наверное.

— А шапка его?

Прасковья за спиной Агафьи издала тихий, но счастливый вздох. Агафья не обернулась, потому что боялась увидеть на ее лице целую газету.

— Филимон, у тебя удочка без лески.

— Рыба нынче понятливая. Сама догадается.

— Вот и ты догадайся идти к речке.

— Иду, иду. Народ просто волнуется.

— Народ пусть волнуется над своим забором.

Филимон кивнул, сделал три шага, остановился, будто вспомнил важное, но, встретившись с Агафьиным взглядом, передумал. Он пошел дальше, однако шею держал так, чтобы слышать хотя бы ветер из ее двора.

Агафья вернулась в кухню и увидела, что Прасковья уже стоит у стола с видом человека, который получил не соль, а подтверждение исторической важности.

— Видишь? — сказала Прасковья. — Народ волнуется.

— Народ бездельничает.

— А ты злишься.

— Я всегда злюсь, когда ко мне с утра ходят с чашками, корзинами и чужими вопросами.

— Нет, сегодня ты иначе злишься. Вчера ты Архипу подушку под голову положила.

— Человек головой об пол стукнулся.

— И чай сладкий дала.

— От удара полезно.

— И Филимону сказала, что если он еще раз пошутит про жениха с того света, ты ему этот свет в глаз покажешь.

— Потому что Филимон дурак.

— А Архип?

Агафья взяла со стола полотенце и начала вытирать сухую столешницу. Движения получались быстрые, сердитые, но толку в них не было. Прасковья смотрела на нее и ждала.

— Архип тоже дурак, — наконец сказала Агафья.

— Но другой?

— Прасковья, я тебе сейчас дам вторую порцию соли. В глаза.

Соседка подняла ладонь, будто сдавалась.

— Ладно. Не буду. Только ты не сердись, если он зайдет.

— За шапкой зайдет, отдам шапку.

— А если не за шапкой?

— Тогда получит шапку и уйдет.

— Строго у тебя с ухажерами.

— У меня нет ухажеров.

— Значит, с прошлогодним хреном.

Агафья посмотрела на нее так, что Прасковья поспешно взяла чашку и направилась к выходу.

— Все, ухожу. Соль тяжелая, разговор долгий, суп дома скучает.

— Какой суп, если у тебя соли не было?

— Теперь есть. Видишь, как полезно к соседям ходить.

Прасковья ушла, но тишина продержалась недолго. Агафья только успела вернуться к тесту, как за окном послышались голоса. У колодца Марья что-то спрашивала у Прасковьи, Прасковья отвечала тихо, но так, что каждое слово само перелезало через забор. Агафья расслышала «вроде свой», потом «в доме держать», потом «приправа», и кулак сам собой опустился в тесто сильнее, чем требовалось. Тесто хлюпнуло, мука взлетела белым облачком, а с улицы донеслось довольное Прасковьино: «Я ничего не утверждаю».

Через полчаса мимо ее дома прошла Капитолина с пустым ведром. Потом вернулась с тем же пустым ведром, но уже медленнее. Следом появился Филимон — теперь без удочки, зато с видом человека, который забыл, зачем родился, но вспомнил, где можно постоять с пользой. Все вдруг стали ходить мимо Агафьиного забора. Одной понадобилось узнать, не видела ли Агафья потерянную лопату, хотя лопата торчала у нее за плечом. Другой срочно требовался рецепт пирога, который она сама пекла тридцать лет. Третья остановилась поправить платок и поправляла так долго, что успела заглянуть в оба окна.

Агафья никому ничего не объясняла. Она знала: чем больше оправдываешься, тем гуще слух. К обеду Архип уже наверняка станет не хреном, а дорогой домашней приправой, которую она будто бы бережет на черный день в сундуке. К вечеру Прасковья уточнит, что ничего такого не говорила, просто народ сам понял.

Дверь снова скрипнула. Агафья даже не подняла головы от теста.

— Если за солью, то кончилась.

— Я за лавровым листом, — сказала Прасковья.

Агафья медленно выпрямилась. Прасковья стояла на пороге уже без чашки, но с таким лицом, будто лавровый лист был предлогом государственного значения.

— Ты утром суп варила без соли, теперь без лаврового листа?

— Суп сложный. Требует постепенности.

— Прасковья.

— Ну правда надо.

Агафья достала из банки один лист, подумала и дала второй, чтобы та не вернулась через пять минут за продолжением. Прасковья взяла, но тут же шагнула к окну.

— Ты чего?

— Ничего. Просто у тебя отсюда Архипов двор видно.

— Мне он отсюда не нужен.

— А мне видно, что он у сарая.

Рука Агафьи, испачканная мукой, застыла над миской.

— У какого сарая?

— У своего. Возится с трактором.

— Пусть возится.

— И с занавеской.

Агафья сделала вид, что не услышала. Не получилось. Прасковья уже стояла у окна, вытянув шею, и светилась так, будто ей не лавровый лист дали, а новый праздник.

— С какой занавеской? — спросила Агафья слишком быстро.

— Цветной. В маках. И ведро краски рядом. Зеленой. Нет, кажется, синей. Или он ее уже смешал. Ой, подушка еще.

— Подушка?

— С кружевом.

Агафья вытерла руки, хотя мука все равно осталась на пальцах, и вышла на крыльцо. Прасковья выскочила следом, не скрывая торжества. От Агафьиного двора через две избы наискосок действительно был виден Архипов сарай. Перед сараем стоял старый мини-трактор — низкий, облупленный, с косоватой фарой и прицепом, который давно просил ремонта, но держался на Архиповой вере в железо. Возле колеса валялось ведро краски, на заборе висела занавеска в красные маки, а в тележке лежала подушка в белой наволочке.

Архип стоял рядом, без шапки, с повязкой на лбу. В зубах у него были гвозди, в руке молоток, а под мышкой доска. Он примерил занавеску к тележке, отошел на шаг, нахмурился, потом полез в сарай и вытащил оттуда коврик, жестяную банку и предмет, подозрительно похожий на дуршлаг.

— Корона, — прошептала Прасковья.

— Дуршлаг, — сказала Агафья.

— Пока дуршлаг.

Архип поднял голову, будто почувствовал взгляд. Он увидел Агафью на крыльце, замер с молотком в руке и улыбнулся: неловко, виновато, радостно. Агафья сразу нахмурилась, потому что от этой улыбки внутри сделалось не сердито, а опасно тепло.

— Чего смотришь? — крикнула она.

Архип выронил гвозди, сплюнул последний в ладонь и спрятал за спину занавеску, хотя спрятать занавеску за спину было невозможно.

— Да я это… работаю!

— Вижу!

— Нужное дело!

— С подушкой?

— Для удобства!

— Чьего?

Архип посмотрел на подушку, потом на занавеску, потом на дуршлаг у ноги. Лицо у него стало такое, будто он сам только сейчас увидел весь набор со стороны и понял: объяснение потребуется не короткое.

— Потом скажу!

— Не надо! Мне спокойно живется!

Из курятника тут же грянул Генерал Громыхало:

— Внимание! На романтическом фронте замечено движение техники!

Прасковья прижала лавровый лист к груди и счастливо выдохнула:

— Значит, все серьезно.

Агафья хотела ответить, но в этот миг мини-трактор у Архипова сарая тихо фыркнул выхлопной трубой. Не завелся, не дернулся, а именно фыркнул, будто услышал лишнее и был с этим не согласен. Марфа-Полночница, сидевшая на рябине у забора, выгнула спину, спрыгнула на землю и пошла прочь от Архипова двора медленно, осторожно, с тем самым видом, с каким умные кошки уходят от места, где вот-вот начнется беда. Агафья смотрела на трактор, на Архипа с занавеской, на Прасковью с сияющими глазами и вдруг поняла, что спокойного дня у нее не будет. И, похоже, не только дня.